Гендерный вопрос: специфика советского опыта

Марианна Марговская

Кандидат философских наук, заместитель главного редактора ежемесячного научно-популярного журнала «Наука и Религия», ООО «Эверест», Москва, Россия.

Адрес: 26/1-11, Трубниковский пер., Москва,121069, Россия.

E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it. 

Аннотация: Статья посвящена политике Советского Союза, направленной на достижение равенства мужчин и женщин, уникальность которой заключается в том, что она базировалась не на опыте феминистского движения, а на теории марксизма. Таким образом, специфика советского опыта в рамках гендерного дискурса позволяет проанализировать, насколько гендерное равенство практически зависит от общественно-политической формации, а насколько ― от отдельно выделенной гендерной политики государства. В статье рассматривается история «женского вопроса» в СССР, роль марксизма-ленинизма в формировании советской гендерной политики и те гендерные проблемы, с которыми Советский Союз столкнулся на практике. Особый акцент в статье делается на репродуктивных и семейно-брачных правах советских граждан, которые советское правительство старалось жестко регламентировать. В статье проводится анализ официальных документов, статистических данных и материалов, приводимых в научных работах отечественных и зарубежных исследователей. Автор статьи приходит к выводу, что, несмотря на ряд передовых достижений СССР в отношении женской эмансипации, постепенное возвращение советского общества в рамки гендерного традиционализма ярко свидетельствует о том, что ни при какой экономической системе гендерное равенство не может возникнуть автоматически.

Ключевые слова: гендерная теория, гендерное равенство, гендерная политика СССР, женская эмансипация, марксистский феминизм, гендерный традиционализм.

Статья поступила в редакцию 28 ноября 2019 г.

Цитирование: Марговская М. (2020). Гендерный вопрос: специфика советского опыта. Researcher. European Journal of Humanities & Social Sciences. 1 (3), 101–118.

DOI: http://dx.doi.org/10.32777/r.2020.3.1.6 

Copyright © 2020 Authors retain the copyright of this article. This article is an open access article distributed under the Creative Commons Attribution License which permits unrestricted use, distribution, and reproduction in any medium, provided the original work is properly cited.

Введение

Объектом исследования данной статьи стала гендерная политика Советского Союза, в идеологическую основу которой легла теория марксизма. Актуальность анализа советского опыта в рамках гендерного дискурса обоснована не только вновь просыпающимся общественным интересом к левым социалистическим идеям в разных странах мира, но и тем, что специфика советского опыта имеет свои уникальные особенности. Следуя гипотезе Ф. Энгельса о том, что с построением коммунизма равенство мужчин и женщин неизбежно, советская пропаганда объявила войну феминизму, и была предпринята попытка решить вопрос женской эмансипации, не выделяя его в отдельную проблему, а проводя гендерную политику вкупе с общей политикой классовой борьбы. Анализ истории «женского вопроса» в СССР, роли марксистской теории в формировании советской гендерной политики и практических результатов данной политики позволяет проанализировать эффективность такого подхода и более точно разделить экономические и гендерные общественные феномены.

Теория марксизма как основа гендерной политики СССР

Так исторически сложилось, что процесс женской эмансипации и практической реализации идеи гендерного равенства в советской и постсоветской России имел свою уникальную специфику и принципиально отличался от аналогичных процессов в станах Запада. Гендерная политика СССР, изначально базировавшаяся на теории марксизма, имела свои плюсы и минусы, анализ которых не только может дать нам ключ к пониманию сегодняшней ситуации в России в ее гендерном аспекте, но и позволит в дальнейшем использовать имеющийся альтернативный западному опыт для лучшего понимания истоков насущных проблем гендерного неравенства и гендерной дискриминации, существующих в современном мировом сообществе.

Рассматривая проблему социального угнетения по признаку пола исключительно в рамках общей борьбы пролетариата против капитализма, теоретики марксизма не делали ее специальным предметом изучения. Тем не менее, даже критически настроенные по отношению к марксистской теории феминистические круги и специалисты в области гендерной теории признают значимость вклада марксистов в процесс женской эмансипации и по сей день используют некоторые их идеи и гносеологические методы. Как и феминизм, марксизм в отношении женщин ставил своей задачей освободить их от существующего «социального рабства». Марксистский взгляд на неравенство полов в традиционном обществе, немало повлиявший на гендерную политику СССР, изложил Ф. Энгельс в своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Моментом «всемирно-исторического поражения женского пола» (Энгельс 1962, XXI) Энгельс называет период возникновения прибавочного продукта и частной собственности. За основу выдвинутой гипотезы Энгельс взял идею И. Я. Бахофена и его последователя Л. Г. Моргана о матриархате (гинекократии), который, по утверждению философов, существовал в первобытном человеческом обществе. Энгельс утверждал, что женщина была подчинена мужчине не в результате ее биологического положения, а в результате социальных отношений, при которых в рамках традиционной семьи половая функция женщины была взята под строгий контроль, поскольку частная собственность наследовалась по мужской линии, а также стал эксплуатироваться ее труд, что определило отношения в традиционной семье как отношения купли-продажи. Оторванная от общественно полезного труда и замкнутая на ведении частного домашнего хозяйства, женщина оказалась на правах служанки своего мужа. В своих трудах, вслед за философами Ш. Фурье и А. Сен-Симоном, Маркс и Энгельс неоднократно подчеркивали свое согласие с тезисом о том, что степень эмансипации женщины в обществе есть естественное мерило общей эмансипации. Уже в первых совместных работах: «Святом семействе», «Немецкой идеологии», а также в своих ранних трудах ― Маркс и Энгельс обращают внимание на бесчеловечность общего положения женщины в капиталистическом обществе.

Теоретики марксизма полагали, что «первой предпосылкой освобождения женщины является возвращение всего женского пола к общественному производству» (Энгельс 1962, XXI), то есть рассматривали участие женщин в наемном труде как безусловно прогрессивное явление. При этом важно отметить, что они осознавали всю тяжесть положения работающих женщин, вынужденных нести на себе двойную нагрузку на производстве и дома. Вариант распределения так называемой «женской» работы по дому между супругами, как и увеличение роли мужчины в воспитании детей, они не рассматривали, однако пришли к выводу, что «действительное равноправие женщины и мужчины может осуществиться лишь тогда, когда ведение домашнего хозяйства, бывшее до этого частным занятием, превратится в отрасль общественного производства» (Маркс, Энгельс 1947, с. 389).

Кроме того, подробно обрисовав в своей работе «Положение рабочего класса в Англии» жестокую эксплуатацию капиталистической системой женского и детского труда, Энгельс сформулировал такие программные требования, как равная плата за равный труд, охрана женского труда на производстве с учетом физиологических особенностей женского организма. Также Энгельс впервые охарактеризовал материнство как социальную функцию женщины, подчеркнув общественную значимость благополучного совмещения женщиной материнства с работой на производстве.

Здесь необходимо оговориться: несмотря на то, что в Советском Союзе гипотеза Бахофена-Моргана-Энгельса о доисторическом периоде гинекократии была принята научным сообществом за аксиому, продиктованную государственной идеологией, ни советские, ни западные антропологи и археологи так и не смогли найти убедительных доказательств существования древних примитивных культур, где власть и авторитет женщин официально признавались бы выше, чем у мужчин. Все, чем располагают современные ученые, это сведения о древних обществах, где женщина пользовалась большим уважением и значительными привилегиями (к таким, например, относятся минойская, кельтская, германская цивилизации), однако все они при этом оставались патриархатными. По этой причине гипотеза Бахофена-Моргана-Энгельса уже в 1970-х гг. подверглась на Западе серьезной научной критике. Тем не менее, идеи Маркса и Энгельса в области женской эмансипации во многом предвосхитили и определили развитие западного феминистского движения, что поставило их имена в один ряд с крупнейшими идеологами феминизма. А советский опыт подтвердил первостепенную значимость экономического фактора в вопросах гендерного равенства, хотя, вопреки мнению теоретиков марксизма, оказался отнюдь не единственным.

Гендерная политика СССР в 1930–1950-е гг.

Своего пика российский феминизм достиг весной 1917 г., когда в Петрограде прошла 40-тысячная демонстрация, в результате которой Временное правительство вынуждено было предоставить женщинам политические права. Однако уже вскоре после случившейся в России в 1917 г. Октябрьской революции пути марксизма и феминизма расходятся, несмотря на, казалось бы, объединяющую идею скорейшей женской эмансипации. Причиной такого расхождения становится разное видение самого корня проблемы. В отличие от марксизма, видевшего суть проблемы женского угнетения в экономической системе и отношении женщины к капиталу, западный феминизм делал акцент на идее мужского господства, что, по мнению советского руководства, превращало феминизм в буржуазное явление, отвлекающее массы трудящихся от классовой борьбы.

Определенный консенсус в данном идеологическом противоречии в 1920-х гг. достигался в СССР благодаря такому направлению, как марксистский феминизм. Наиболее яркие представительницы данного направления: Клара Цеткин, Роза Люксембург и первая женщина-министр в истории Александра Коллонтай. Поддерживая марксистскую идею о том, что эксплуатация женщин порождена экономическим неравенством, А. Коллонтай развивала идею новой женщины и поднимала те же вопросы, что впоследствии будет активно развивать и западный феминизм. Формирование новой советской женщины, по мнению Коллонтай, не ограничивалось одними только вопросами экономической независимости, равноправия в сфере труда, гражданских и политических правах, но также предполагало необходимость пересмотра брачно-семейных отношений, где на смену буржуазной семье должен был прийти свободный союз мужчины и женщины. Кроме того, Коллонтай говорила о необходимости сексуальной либерализации, праве женщины распоряжаться своим телом, в частности, о легализации аборта, о защите материнства и раннего детства и т.д. Коллонтай также отмечала в своих работах, что на практике женщина останется «под старым игом» до тех пор, пока не будет решена проблема ведения домашнего хозяйства и воспитания детей, которое государство в значительной мере должно взять на себя путем развития соответствующих социальных институтов: домов-коммун, общественных столовых, центральных прачечных и т.д.

Таким образом, несмотря на отрицание западного феминизма, новая советская власть не отказалась от идеи женской эмансипации. Однако, как отмечает американский исследователь «женского вопроса» в России, профессор MIT Элизабет Вуд, на практике идея достичь полного равноправия между мужчинами и женщинами серьезно осложнялась тем, что в ранний советский период идеи коммунизма среди женского населения были слабо распространены. Женщины составляли менее 10% членов партии против 90% партийных мужчин. Иными словами, абсолютное большинство женщин считались «политически несознательными», и, как с грустью отмечал нарком по военным и морским делам Л. Д. Троцкий, мужчины-коммунисты в массе своей не воспринимали женщин всерьез по причине их отсталости и религиозности (Wood 1997, p. 204).

Развивавшийся только на протяжении раннего советского периода, марксистский феминизм в России сворачивается уже в 1930-х гг., когда «женский вопрос» объявляется решенным. Организованные в 1920-е гг. женотделы, занимавшиеся вопросами женской эмансипации и проводившие агитационную работу, прекращают свое существование, и в советских энциклопедиях и учебниках 1940–1950-х гг. их деятельность даже не упоминается. Можно предположить, что причиной такого решения стали три основополагающих фактора.

Первым фактором, как уже было сказано выше, стало то, что массовое сознание советского населения, в том числе и в рядах коммунистической партии, на практике оставалось патриархатным, несмотря на декларировавшуюся идею полной женской эмансипации.

Вторым решающим фактором для сворачивания «женского вопроса» стала создавшаяся в 1930-е гг. непростая демографическая ситуация, которая потребовала срочного повышения естественного прироста населения в стране. Так, например, в 1920 г. СССР становится первым в мире государством, где легализованы аборты, однако уже в 1926 г. на добровольное прерывание беременности накладываются первые существенные ограничения (например, аборт запрещается нерожавшим женщинам), а затем, на фоне острого дефицита контрацепции, Постановлением ЦИК и СНК СССР от 27 июня 1936 г. аборты без особых медицинских показаний полностью запрещаются под страхом уголовной ответственности. Данный запрет действовал до 1955 г.

Наконец, третий основополагающий фактор, породивший у высшего советского руководства сталинского периода соблазн объявить «женский вопрос» решенным, можно охарактеризовать, используя термин самого И. В. Сталина «головокружение от успехов». Невозможно оспаривать тот факт, что Советский Союз стал мировым авангардом в вопросе равноправия полов. В первые же месяцы после Октябрьской революции были отменены все законы, закреплявшие неравноправие женщин. Второй Всероссийский съезд Советов 25-27 октября (7-9 ноября) 1917 г. принял постановление рабочего и крестьянского правительства, предусматривавшее участие женских рабочих организаций в управлении государством. Политическое равноправие женщин было закреплено в первой советской конституции 1918 г. С установлением советской власти рядом законодательных актов 1917-1918 гг. женщины и мужчины были юридически уравнены во всех гражданских правах, включая семейно-брачные права, право на равное получение образования и на равную плату за равный труд и т.д. Важно отметить, что сам В. И. Ленин четко декларировал: «равенство по закону не есть еще равенство в жизни» (Ленин 1974). Одной из первоочередных задач нового социалистического государства Ленин ставил раскрепощение женщины и привлечение женских масс к равному с мужчинами участию в общественной, производственной и культурной деятельности. Большевиками были приняты меры по охране женского труда, материнства и младенчества. Был взят политический курс и на перестройку мелкого домашнего хозяйства в крупное социалистическое. Однако на практике задача так и не была решена, что впоследствии сыграло очень значительную роль в постепенном возвращении СССР на путь гендерного традиционализма, т.е. политики закрепления в массовом сознании традиционных стереотипов о «естественном» разделении гендерных ролей. Несмотря на идеи Коллонтай и обещания советских властей преобразовать быт, советские женщины на протяжении всего советского периода несли двойную нагрузку, что автоматически делало их работниками «второй категории» и приводило к гендерной дискриминации.

Практические результаты гендерной политики советского периода

Рассматривая историю гендерного вопроса в СССР после официального закрытия «женского вопроса», постараемся проанализировать, насколько правы были теоретики марксизма, ставя во главу угла смену общественно-экономической формации и утверждая, что при социализме женская эмансипация (то есть, с точки зрения современных гендерных исследований, первая ступень гендерного равенства) наступит автоматически. Разумеется, сам по себе Советский Союз не может восприниматься как «чистый эксперимент», поскольку, находясь в рамках гендерного дискурса, мы не можем не учитывать общую постепенную деградацию советской социалистической системы. Тем не менее, советский опыт предоставляет ценный и важный материал для анализа, на основании которого можно сделать ряд выводов, значимых для дальнейшего развития гендерной политики как в России, так и за ее пределами.

Акцентируя внимание на главных достижениях СССР в отношении гендерного равенства, нельзя не признать, что они были весьма значительны. Так, согласно официальной статистике, в 1970 г. женщины составляли 51% численности рабочих и служащих, занятых в народном хозяйстве страны, и 48% в промышленности. По данным БСЭ, среди специалистов с высшим и средним специальным образованием в 1968 г. женщины составляли 58%, что в 58 раз больше, чем в 1928 г. Женщины составляли 66% врачей, 74% учителей, 60% инженеров, 87% экономистов и бухгалтеров, 45% агрономов и зоотехников, 40% научных работников (Женщины в СССР 1989, с. 22–23). Для сравнения, в странах ЕС первый этап развития официальной политики гендерного равенства наступает только с приходом феминизма «второй волны». Точкой отсчета исследователи называют 119 статью Учредительного Римского Договора 1957 г., провозгласившую к тому времени уже 40 лет как официально принятый в СССР принцип равной оплаты за равный труд мужчин и женщин. В то же время нельзя не отметить, что и в странах Запада, начиная с конца 1950-х гг., спрос на женскую рабочую силу устойчиво возрастает, и к началу 1970-х гг. женщины составляют от 37% до 43% всего рынка труда в индустриальных странах Европы. Так, например, в ФРГ в 1962 г. по найму работали 40% замужних женщин в возрасте от 25 до 30 лет, спустя десятилетие их уже было 48%, а к 1982 г. 59% из них были заняты профессиональным трудом. При этом наибольший процентный рост в 1950–1970-е гг. в Европе отмечался среди замужних женщин, обремененных потомством.

Тем не менее, в вопросе внедрения женщины в процесс общественного производства, повышения ее социальной и политической активности, СССР, безусловно, заслуживает признания лидера. Так, по данным ЦУНХУ, в 1970 г. среди избранных депутатов Верховного совета СССР 8-го созыва женщины составили 30,5% от общего числа, а на выборах 1971 г. ― 45,8% депутатов местных Советов. Иными словами, доля женщин в советских органах власти вполне сопоставима с современными европейскими странами с высоким процентом женщин в парламенте. Для сравнения, по данным Евростата на 2018 г., наибольшее число женщин зафиксировано в парламентах Швеции (47%), Финляндии (42%), Бельгии и Испании (40%), Австрии (37%), Дании и Португалии (36%), Италии (35%). При этом мы до сих пор не наблюдаем гендерного баланса во многих национальных парламентах Европы, значительная часть которых насчитывает менее одной пятой части женщин в своем составе, например, Румыния (20%), Кипр и Греция (18%), Мальта (15%), Венгрия (13%). Что же до современной России, по данным на 1 января 2017 г., зафиксированным в «Национальной стратегии действий в интересах женщин на 2017–2022 гг.», доля женщин-депутатов в Государственной̆ Думе и Совете Федерации РФ составила только 15,6% и 17% соответственно. В то же время количественное соотношение женщин по отношению к мужчинам в советских органах власти не стоит путать с реальным политическим весом женщин, который оставался незначительным из-за отсутствия реальных полномочий принимать решения самостоятельно. Как правило, советским женщинам-политикам, работавшим во властных структурах, предоставляли весьма ограниченное поле деятельности, за пределы которого они не выходили. Например, среди высших чинов были министры М. Д. Ковригина (здравоохранение), Е. А. Фурцева, Т. М. Зуева (культура). Такие исследователи, как Н. И. Овсянникова, В. Л. Бильшай, К. Г. Горшенин, делают акцент на том, что основополагающим образом советской женщины становится образ «работающей матери», которая имеет свою маленькую политическую или производственную «кухню» и не только дома, но и на работе исполняет «материнскую» роль для своих коллег и подчиненных. При этом всегда и во всем на первом месте для нее остаются дом, муж, дети.

Необходимо особо отметить, что, начиная с середины 1930-х гг., гендерная политика СССР дает существенный крен в сторону консервации гендерных отношений. Критически важную роль в этом процессе оказала Великая Отечественная война 1941–1945 гг., в результате которой, наравне с необходимостью восстановления народного хозяйства, образовалась глубокая демографическая яма. Таким образом, соблюдая, по выражению профессора Н. Л. Пушкаревой, принцип «тотальной андрогинии» на производстве, когда в военный и послевоенный период женщины наравне с мужчинами выполняли тяжелую и вредную работу, государство одновременно проводит линию строгого регламентирования репродуктивных прав женщины и брачно-семейных отношений. Помимо уже упомянутого запрещения абортов в 1936-1955 гг., происходит «закручивание гаек» и в отношении семейного кодекса. 8 июля 1944 г. Президиум Верховного Совета СССР принимает указ, согласно которому «только зарегистрированный брак порождает права и обязанности супругов». Существовавшее до того момента «право обращения матери в суд с иском об установлении отцовства и о взыскании алиментов на содержание ребенка, родившегося от лица, с которым она не состоит в зарегистрированном браке», отменялось. При регистрации новорожденного женщиной, не состоящей в зарегистрированном браке, ребенок отныне автоматически записывался под материнской фамилией с отчеством по указанию матери. Как отмечает исследователь С. Г. Айвазова, СССР таким образом не только радикально переходит от идеи «свободного союза» к «семье как ячейке общества», но и ставит мужчин и женщин в неравное положение по отношению к внебрачным детям, с одной стороны, возлагая на мать полную ответственность за их появление, а с другой, лишая отца прав на внебрачных детей даже в том случае, когда тот имел желание их официально признать и заботиться о них. Вышеупомянутый указ также накладывал дополнительные налоги на бездетных и «малосемейных» граждан (один или два ребенка), а также усложнял систему разводов.

Нацеленные на увеличение естественного прироста населения и на укрепление семейно-брачных отношений, данные меры имели ряд неожиданных негативных последствий. Самые тяжелые последствия повлек запрет абортов, который имел целью принудительно стимулировать рождаемость. Поначалу, казалось, такое решение благотворно влияет на демографическую ситуацию: если в 1935 г. естественный прирост населения в РСФСР составлял 1490,6 тыс. чел., то в 1937–1938 гг. ― 2049,6–2053,1 тыс. чел. В первые два года также в 3-4 раза уменьшается и количество абортов. Однако эффект был кратковременным: показатели рождаемости вскоре снова несколько снижаются, а количество абортов возрастает. При этом исследователь В. Б. Жиромская, ссылаясь на статистику ЦУНХУ, отмечает, что запрещение аборта привело к его криминализации и, как результат, резкому увеличению женской смертности. Аборты продолжали осуществляться «подпольно», и женщины, боясь уголовной ответственности, зачастую вовсе не обращались к врачам, пытаясь избавиться от нежелательной беременности «народными методами». Профессор Е. А. Садвокасова отмечала, что только 10% абортов производилось по медицинским показаниям, и, как минимум, треть женщин, поступавших в больницу с лихорадочным или септическим состоянием из-за неполного аборта, имели поздние сроки беременности, что косвенно указывало на его криминальный характер. Уже в 1936 г. в Москве за 4 месяца от абортов умерло 45 женщин, тогда как в 1935 г. таких случаев было только 35 за целый год, в Новосибирске за август-ноябрь также умерло от абортов почти столько же женщин, что за весь предыдущий год, а в Туле предыдущий годовой показатель смертности от абортов был вдвое превышен за один только август 1936 г. В первом полугодии 1937 г. в Москве, Куйбышеве и Новосибирске количество женщин, погибших от аборта, было уже в 2,5 раза больше, чем в 1935 г., в Смоленске ― в 2 раза, в Ленинграде ― в 1,5 раза, в Туле ― в 6,5 раза. В последующие годы данный показатель продолжал расти. Если в 1936 г. во время аборта было зафиксировано всего 910 случаев смерти по стране, то в 1940 г. таких случаев было уже 2000. Кроме того, «подпольный», зачастую непрофессиональный аборт наносил серьезный вред женскому здоровью, часто приводя к бесплодию или нарушению правильного внутриутробного развития последующих детей, а попытки самостоятельно прервать нежелательную беременность, не увенчавшиеся успехом, становились причиной рождения умственно неполноценных или хронически больных младенцев. В начале 1950-х гг. сложившаяся плачевная ситуация побудила министра здравоохранения М. Д. Ковригину начать борьбу за отмену запрета абортов. Приводя статистику женской и детской смертности, а также ссылаясь на многочисленные обращения граждан, Ковригина доказала, что запреты абортов больше вредят демографии, чем способствуют ей, после чего в 1955 г. искусственное прерывание беременности вновь было легализовано.

Оговоримся, что запрет абортов и дефицит контрацепции как способ принудительной стимуляции рождаемости применялся не только в СССР, но и в других странах. Например, как отмечала профессор Е. А. Садвокасова, уголовная ответственность за пропаганду средств контрацепции и аборты была введена во Франции в 1920 г. и также оказалась неэффективна: в период до 1940 г. рождаемость, наоборот, понизилась. В целом легализация абортов в Европе произошла значительно позже, чем в СССР: в Англии в 1967 г., в США в 1973 г., во Франции в 1979 г. Однако безусловным достижением феминизма «второй волны» на Западе стала «контрацептивная революция», произошедшая в 1960–1970-е гг. в связи с появлением на рынке гормональной и внутриматочной контрацепции нового поколения. В СССР же важность планирования семьи значительно дольше оставалась недооцененной. По всей видимости, давала о себе знать инерция 1920-х гг., когда в партии велись жаркие дискуссии, является ли контрацепция признаком «буржуазного разложения». В итоге развитие контрацепции и ее широкое распространение среди масс населения значительно тормозилось и по-настоящему началось уже в постсоветский период за счет импорта. Результатом такого небрежения стала новая проблема, достигшая своего пика в середине 1960-х гг.: аборт фактически стал главным способом контроля рождаемости, и СССР наравне с Китаем вышел по данному печальному показателю в мировые лидеры. Исследователи А. Г. Вишневский, Б. П. Денисов и В. И. Сакевич отмечают, что только в РСФСР в тот период число абортов достигало 5,6 млн. в год и составляло 200–250 случаев на 100 родов, тогда как в США после легализации аборта эта цифра не превышала 43–44 случаев, а во Франции ― 30. Наконец в 1983 г., с опозданием в полтора десятилетия, Минздрав СССР выпустил брошюру «Методы предупреждения беременности», где официально признал, что «Внедрение современных контрацептивных средств является основным методом профилактики абортов, снижения гинекологической заболеваемости и акушерской патологии». Таким образом, практический опыт советской репродуктивной политики стал лишним подтверждением того, что единственной по-настоящему эффективной и гуманной мерой борьбы с абортами является развитие и широкое распространение контрацепции. Однако время было упущено, так что отечественное производство контрацепции в полной мере не налажено до сих пор.

Свою оборотную сторону имела и политика гендерного традиционализма в отношении семейного права. Не сумев выполнить взятые на себя обязательства по обобществлению быта, советское правительство не только предпочитало закрывать глаза на проблему двойной нагрузки женщин на производстве и дома, но и стало пропагандировать ее как «естественную» норму жизни. Например, в большинстве советских кинофильмов женщины-героини, вне зависимости от своего социального статуса, в домашней обстановке изображались в своей «естественной» роли у плиты, в аккуратных фартуках подающими на стол мужчинам. Апогеем советского гендерного традиционализма можно назвать фразу из культового кинофильма В. В. Меньшова «Москва слезам не верит» 1979 г.: «Защищать и принимать решения ― это мужская обязанность, это нормально. Ты же не станешь хвалить женщину за то, что она стирает или умеет готовить обед». В таком контексте известный лозунг раннего советского периода «Долой кухонное рабство!» звучит злой насмешкой.

Негативным последствием стало и прогрессирующее неравенство родителей в вопросе воспитания детей. Признавая материнство как социальную функцию женщины, введя ряд прогрессивных мер в области социальной поддержки и защиты материнства и детства, советское правительство оставляло роль отца недооцененной. Например, помимо закрепления дискриминированного положения родителей по отношению к внебрачным детям, указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 г. было учреждено почетное звание «Мать-героиня», но аналогичного звания для мужчин так и не появилось, что на официальном уровне закрепляло неравноценность материнских и отцовских функций. Таким образом, в советском обществе укореняется традиционная схема, при которой мужчина имеет семью, но не находится в ней. Иными словами, обременяется функцией главного добытчика и кормильца, но избавлен от необходимости принимать непосредственное участие в повседневных семейных делах.

Только с середины 1970-х гг., в связи с резолюциями ООН и объявлением Десятилетия женщин, в СССР повышается количество публикаций, переходящих от привычных дифирамбов в адрес «целиком и полностью решенного женского вопроса» к обсуждению реально существующих проблем, таких как двойная нагрузка, внерабочее время трудящихся, отсутствие реального гендерного равенства в сфере труда и т.д. При этом наиболее остро данную проблематику поднимают феминистки-диссидентки, выпустившие самиздатом в 1979 г. вскоре арестованный альманах «Женщина и Россия». В альманахе разоблачались все замалчиваемые в СССР гендерные проблемы, начиная от психологических проблем во взаимоотношениях полов и заканчивая неравенством отца и матери в воспитании детей, проблемами неполных семей, «абортивным бумом» и т.д. Официально же развитие отечественных гендерных исследований начинается только после 1989 г., когда, в связи с подписанием СССР декларации ООН о борьбе со всеми формами дискриминации против женщин, Институту социально-экономических проблем народонаселения РАН поручается разработать концепцию Государственной программы по улучшению положения женщин, семьи, охраны материнства и детства. Благодаря этому в апреле 1990 г. в качестве подразделения института зарождается будущий Московский центр гендерных исследований.

Заключение

Столь запоздалое выделение гендерной проблематики в качестве самостоятельного предмета научного изучения привело, в частности, к тому, что опыт Советского Союза все еще остается недооцененным, а отечественные гендерные исследования развиваются по принципу западной кальки, опираясь не столько на отечественный опыт, сколько на опыт западного либерального феминизма, со всеми его достоинствами и недостатками. Так что имя Симоны де Бовуар в работах российских исследователей можно встретить куда чаще, чем Александры Коллонтай, при том, что сегодня и марксистский, и социалистический феминизм существуют как в США, так и в Европе, безусловно, заслуживая внимания гендеристов.

Между тем опыт Советского Союза в рамках гендерного дискурса представляет собой уникальный материал, достойный самого пристального научного изучения. Ряд передовых достижений в области гендерного равенства, которые произошли в СССР раньше, чем в развитых странах Запада, причем в условиях подавления самостоятельного феминистского движения, доказывают, что теоретики марксизма были правы, придавая огромное значение экономическому фактору в вопросе женской эмансипации. В то же время постепенное возвращение советского общества в рамки гендерного традиционализма и непрерывно нараставшие гендерные проблемы, замалчиваемые советской политической системой, явно свидетельствуют, что любое общество, вне зависимости от общественно-политической формации, нуждается в отдельно выраженной гендерной политике и самостоятельных гендерных исследованиях. Факт того, что гендерные феномены следует отличать от экономических, сейчас является в мировой академической среде общепризнанным. В частности, с данной точкой зрения соглашается и большинство представителей современного социалистического феминизма.

Библиография

Айвазова С. Г. (1998). Свобода и равенство советских женщин // Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия (Очерки политической теории и истории. Документальные материалы) (с. 66–99). М.: РИК Русанова.

Бахофен И. (1996). Материнское право // Классики мирового религиоведения. Антология. Т. 1. (с. 217–226). М.: Канон+.

Библиотека нормативно-правовых актов СССР // URL: www.libussr.ru.

Большая советская энциклопедия, 3-е изд. в 30-ти томах (1969–78). Т. 9. М.: Сов. энциклопедия.

Вишневский А. Г., Денисов Б. П., Сакевич В. И. (2017). Контрацептивная революция в России // Демографическое обозрение, Т. 4 (1) (с. 6–34), М.: НИУ ВШЭ.

Женщины в СССР: Статистические материалы (1989). М.: ЦУНХУ.

Жиромская В. Б. (2002). Проблемы истории населения Российской Федерации в 1930-е гг. // Труды Института российской истории РАН. Вып. 3 (с. 258–289). М.: ИРИ РАН.

Ленин В. И. (1970). Великий Почин // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39 (с. 1–29). М.: Политиздат.

Ленин В. И. (1974). К женщинам-работницам // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 40 (с. 157–158). М.: Политиздат.

Маркс К., Энгельс Ф. (1947). Избранные письма. ОГИЗ.

Национальная стратегия действий в интересах женщин на 2017–2022 гг. // Офиц. сайт Правительства России.URL: http://government.ru

Пушкарева Н. Л. (2002). «Женский вопрос» в теории марксизма (почему брак марксизма с феминизмом оказался несчастливым?) // Женщина в российском обществе, № 1. Иваново: Ивановский государственный университет, 2–13.

Садвокасова Е. А. (1969). Социально-гигиенические аспекты регулирования размеров семьи. М.: Медицина.

Рябкова Е. С. (2017). Женщины и женский быт в СССР 1950–1960-х гг. в советской и современной российской историографии // Вестник РУДН, № 4. М.: РУДН, 670–685.

Штылева М. (2012). Формирование политики гендерного равноправия в Европейском Союзе (1950–2010) // Журнал исследований социальной политики. Т. 11 (1). М.: НИУ ВШЭ, 87–102.

Энгельс Ф. (1962). Происхождение семьи, частной собственности и государства // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21 (с. 169–172). М.: Политиздат.

Goscilo, E. (1996). Dehexing Sex: Russian Womanhood During and After Glasnost. University of Michigan Press.

Women in EU parliament and governments // Eurostat (офиц. сайт). 06.03.2019. URL: https://ec.europa.eu/eurostat/web/products-eurostat-news/-/EDN-20190306-2?inheritRedirect=true&redirect=%2Feurostat%2F

Wood, E. (1997). The Baba and the Comrade: Gender and Politics in Revolutionary Russia. Bloomington and Indianapolis: Indiana univ. press.

 

GENDER ISSUE: SPECIFICS OF THE SOVIET EXPERIENCE

MARIANNA MARGOVSKAIA

Ph.D., Deputy Editor of Monthly Scientific-Popular Journal Science and Religion, Moscow, Russia.

Address: 26/1-11, Trubnikovsky per., Moscow, 121069, Russia.

E-mail: This email address is being protected from spambots. You need JavaScript enabled to view it. 

Abstract: The article deals with the gender policy of the Soviet Union. The uniqueness of the Soviet experience is that it was based on the theory of Marxism, but not on feminism. This allows us to analyze how much gender equality really depends on socio-political formation, and how much it depends on specialized gender studies. The article examines the history of the “women’s question” in the USSR, the role of Marxism-Leninism in the formation of Soviet gender policy and the gender problems faced by the Soviet Union. Attention is focused on reproductive and marital rights of Soviet citizens, which the Soviet government tried to strictly regulate. The article analyzes official documents, statistical data and materials of scientific works of Russian and foreign researchers. The author of the article comes to the conclusion that, despite a number of advanced achievements of the USSR in relation to women's emancipation, the gradual return of Soviet society to the way of traditionalism indicates that under any economic system needs in special gender studies, because gender equality cannot arise automatically.

Key words: gender theory, gender studies, gender equality, gender policy of the USSR, women’s emancipation, Marxist feminism, gender traditionalism.

Received at November 28, 2019. 

How to cite: Margovskaia, Marianna (2020). Gender Issue: Specifics of the Soviet Experience. Researcher. European Journal of Humanities & Social Science. 1 (3), 101–118.

DOI: http://dx.doi.org/10.32777/r.2020.3.1.6 

 References

Aivazova S. G. (1998). Svoboda i ravenstvo sovetskikh zhenshchin // Aivazova S. G. Russkie zhenshchiny v labirinte ravnopraviya (Ocherki politicheskoi teorii i istorii. Dokumental'nye materialy) (s. 66–99). M.: RIK Rusanova.

Bakhofen I. (1996). Materinskoe pravo // Klassiki mirovogo religiovedeniya. Antologiya. T. 1 (s. 217–226). M.: Kanon+.

Biblioteka normativno-pravovykh aktov SSSR // URL: www.libussr.ru

Bol’shaya sovetskaya entsiklopediya, 3-e izd. v 30-ti tomakh (1969–78). T. 9. M.: Sov. entsiklopediya.

Vishnevskii A. G., Denisov B. P., Sakevich V. I. (2017). Kontratseptivnaya revolyutsiya v Rossii // Demograficheskoe obozrenie, T. 4 (1) (s. 6–34). M.: NIU VShE.

Zhenshchiny v SSSR: Statisticheskie materialy (1989). M.: TsUNKhU.

Zhiromskaya V. B. (2002). Problemy istorii naseleniya Rossiiskoi Federatsii v 1930-e gg. // Trudy Instituta rossiiskoi istorii RAN. Vyp. 3 (s. 258–289). M.: IRI RAN.

Lenin V. I. (1970). Velikii Pochin // Lenin V. I. Poln. sobr. soch. T. 39 (s. 1–29). M.: Politizdat.

Lenin V. I. (1974). K zhenshchinam-rabotnitsam // Lenin V. I. Poln. sobr. soch. T. 40 (s. 157–158). M.: Politizdat.

Marks K., Engel’s F. (1947). Izbrannye pis’ma. OGIZ.

Natsional’naya strategiya deistvii v interesakh zhenshchin na 2017–2022 gg. // Ofits. sait Pravitel’stva Rossii.URL: http://government.ru

Pushkareva N. L. (2002). «Zhenskii vopros» v teorii marksizma (pochemu brak marksizma s feminizmom okazalsya neschastlivym?) // Zhenshchina v rossiiskom obshchestve, № 1. Ivanovo: Ivanovskii gosudarstvennyi universitet, 2–13.

Sadvokasova E. A. (1969). Sotsial’no-gigienicheskie aspekty regulirovaniya razmerov sem’i. M.: Meditsina.

Ryabkova E. S. (2017). Zhenshchiny i zhenskii byt v SSSR 1950–1960-kh gg. v sovetskoi i sovremennoi rossiiskoi istoriografii // Vestnik RUDN, № 4. M.: RUDN, 670–685.

Shtyleva M. (2012). Formirovanie politiki gendernogo ravnopraviya v Evropeiskom Soyuze (1950–2010) // Zhurnal issledovanii sotsial’noi politiki. T. 11 (1). M.: NIU VShE, 87–102.

Engel’s F. (1962). Proiskhozhdenie sem’i, chastnoi sobstvennosti i gosudarstva // Marks K., Engel’s F. Soch. T. 21 (s. 169–172). M.: Politizdat.

Goscilo, E. (1996). Dehexing Sex: Russian Womanhood During and After Glasnost. University of Michigan Press.

Women in EU parliament and governments // Eurostat (official website). 06.03.2019. URL: https://ec.europa.eu/eurostat/web/products-eurostat-news/-/EDN-20190306-2?inheritRedirect=true&redirect=%2Feurostat%2F

Wood, E. (1997). The Baba and the Comrade: Gender and Politics in Revolutionary Russia. Bloomington and Indianapolis: Indiana univ. press.

Top
We use cookies to improve our website. By continuing to use this website, you are giving consent to cookies being used. More details…